Сукачев и Боржимов. Роковая ночь

Никто не спит в эту ночь. После каждого ураганного огня я иду к командиру полка выяснять положение.

Полковник Томилин лежит на соломе. Перед ним сидит Гургенидзе. Позади их в полумраке теснятся телефонисты и вестовые.

-А, это вам, - он подает мне телефон.

"С получением сего обеим батареям перейти через Бзуру и выбрать там новые позиции для поддержания пехоты - Тумский»"

-Смотрите, господин полковник! Что же вы будете здесь делать без артиллерии? Слушайте, я отправлю 1 -ю батарею, а вы поддержите мое ходатайство об оставлении нас при полку, так как без нас вы не продержитесь ни минуты.

Ухожу распорядиться. Наши ждут меня у первого орудия.

-Первая батарея переходит на ту сторону, - сообщаю я им, - наша, вторая, останется при нашем втором полку. Положение тяжелое... С рассветом немцы бросаются в атаку... по ним мы выпустим все оставшиеся снаряды, а потом... Через мост мы уже не перейдем, они засыплют его бомбами. Но Дзаболов нашел брод, и мы спустим в реку все орудия, станем на позицию на другом берегу у того белого столба. Батарею поведет поручик Коркашвили, я останусь последним у этого колеса. И не тужите ни о чем. Вспомните Кольно, Барково - всюду спасал нас Господь. Он и здесь нас не оставит...

— А теперь спите спокойно. Возвращаюсь в штаб полка.

Опять неустойка, - встречает меня Томилин, сводная рота 1-го полка бросила позицию... Что будем делать, Иван Константинович?

Ничего не поделаешь. Пойду восстанавливать положение...

Болигловка, давай набалдашник. А вашу артиллерию прошу по первому зову дать завесу оградительного огня.

Опять телеграмма... Отказано... Артиллерии уходить. Передать снаряды в 3-ю, которая уже стоит на новой позиции.

Снова возвращаюсь в штаб. Иван Константинович уже опять сидит на своем стуле.

Ерунда все это, паника... Люди изнервничались... Вернул их в окопы и снова здесь, - говорит он, протягивая свою вязанку вестовому и отирая струящиеся капли пота. - А у вас?

А вот, смотрите!

Что же вы будете делать?

Задержусь до рассвета... Ведь сейчас уже три часа. Расстреляю по наступающим все патроны, а потом буду уходить...

Третья телеграмма: "Немедленно исполнить приказание. В случае промедления будете расстреляны - Тумский". Ну, прощай, наш второй полк!..

Уже светает... Бесшумно, как тени, с обмотанными соломой колесами скользим мы по мосту, переходим на ту сторону и идем на указанное место. Едва пройдя Сухачев слышим бешеный рев тяжелых и легких орудий, треск пулеметов и ружейную пальбу. Слезы градом льются из глаз... Там погибают последние, лучшие бойцы, с которыми мы сроднились в стольких боях... А мы, а мы...

В четвертом полку осталось всего тридцать человек. Я посетил его командира. Бедный старик - это был тот самый, который "нанизал целую дивизию на шпагат", - обезумел от горя: "Наша третья батарея бросила нас сразу, противник раздавил нас без сопротивления".

Правая колонна отошла почти без потерь. Под разумным руководством Томилина и благодаря геройству Гургенидзе отряд выскользнул из железного кольца между флангировавших его пулеметов и огненной завесой тяжелой артиллерии.

— Когда мы увидели густые массы немецкой пехоты, - говорили мне

потом, - вот была бы цель для нашей батареи! Но тут же получили приказ об отходе и, прежде чем немцы пошли на штурм, уже очистили позиции.

Ни 1-я, ни 3-я батареи не выпустили ни одного снаряда. У них не было ни связи с пехотой, ни надежного наблюдения.

После перехода Бзуры Гургенидзе засел в Сухачеве с остатками полка. Я нашел его там в подвале большого каменного дома, который он обратил в опорный пункт. Стимулируя атаку, немцы открыли по нему бешеный огонь чемоданами*; под его защиту понабилась детвора, неизвестно почему застрявшая в городе. Больно было глядеть на эти искаженные ужасом личики.

Эта картина навсегда врезалась в мою душу.