Врангель

"Девушка! Ты начертала мне образ героя!" *** – этими пламенными словами отзывается раненый рыцарь на восторженное описание своей спасительницы, отрывистыми фразами рисующей ему подвиги штурмующего замок бойца, под забралом которого скрывается сам Ричард Львиное Сердце.

Но у меня не хватит красок для такого изображения. Еще менее мог бы я решиться проводить параллель между моим героем и прославленными мастерами своего оружия – Густавом-Адольфом, Зейдлицем и Мюратом, хотя в глубине души я ставлю его выше всех прочих, и не только как кавалериста, но и как человека высокого духа и глубокого, разностороннего образования, выказавшего свои таланты во всевозможных случаях жизни. Я ограничиваюсь лишь мимолетными набросками сцен, врезавшихся в мое собственное существование.

– Приехал генерал Врангель, новый начальник дивизии, – встретил меня один из адъютантов штаба. – Бегу за лошадьми для него и для его ординарца. Весь штаб уже разлетелся по позициям.

В голове стола сидели генерал и приехавший с ним молоденький гусарский поручик Гриневич, спешно кончая поданный им завтрак. Чрезвычайно высокий и стройный, с Георгием в петлице и Владимиром на шее, генерал приветливо протянул мне руку. Его энергичное моложавое лицо с коротенькими усами, благодаря отсутствию одного из зубов, имело какое-то юношеское выражение решительности и в то же время полной уверенности в себе, к которому беззаботное свежее лицо его спутника составляло приятный контраст.

– Очень рад, – повторил он мне, указывая на стул рядом с собою. – Вы ведь гвардеец? Я не сомневаюсь, что мы не раз встречались на маневрах и во Дворце, ваше лицо мне знакомо.

Воображение живо нарисовало мне стройную фигуру моего собеседника, затянутую в конногвардейский колет и лосины, с длинным палашом и в каске с золотым орлом на голове. Или в блестящей кирасе на вороном коне.

– Я не сомневаюсь в этом, – ответил я. – Но кто же во всей Русской Армии не знает вас по вашей знаменитой атаке под Каушеном?

Впоследствии Врангель не раз рассказывал о своей атаке – об этом его расспрашивали все, кто только мог оторвать у него минуту для рассказа. Я хорошо запомнил описание этого сражения в его собственных выражениях. В дальнейшем мне случалось слышать от других кавалеристов, не сумевших создать себе боевой репутации и называвших его подвиг безумием, упреки в напрасном пролитии крови, так как к полю сражения уже подходила бригада пехоты. Я не верю этому. Во всяком случае, моральное значение этой атаки отразилось не только на участниках боя, оно оказало колоссальное влияние на всю войну, так как выявило беспредельную мощь духа над машиной и навеки прославило имя русской кавалерии.

– Никогда не поверю, – говорил мне уже много лет спустя французский военный агент, – чтоб кавалерия могла атаковать свежие войска! Я сам участвовал в единственной конной атаке, произведенной на Великой войне моей 1-й кавалерийской дивизией. Лошадь не пойдет на человека с оружием в руках!

Но лошадь чувствует, что делается в сердце всадника. Если сердце всадника не дрогнет, лошадь пойдет в самую пасть ада. Сколько раз приходилось мне видеть потом бешеные атаки кавалерии на нерасстроенные войска! Но для этого надо иметь русское сердце... А для европейца уже не вернутся времена Бородина и Балаклавы.

– Вы со мною? – бросил мне генерал, садясь на поданную ему лошадь.

Мы поскакали на левый фланг. По дороге Врангель здоровался со встречными казаками, которые с удивлением оглядывались на своего нового командира. Впереди маячила лава Уманского полка. Командир поскакал к Врангелю, стараясь объяснить положение, которое было далеко не из блестящих. Но с его появлением казаки повеселели, все лица прояснились, все изменилось во мгновение ока. Начальство сбрасывало с себя сонливость, энергия вливалась в каждого, лава тут и там стала теснить противника. Все пришло в движение. Вдохнув бодрость в уманцев, неутомимый Врангель помчался вдоль фронта к екатеринодарцам, находившимся правее. И там его прибытие переродило всех, тем более, что многие его знали по Великой войне. К нему присоединился Науменко, деловой доклад и ясное понимание которого сразу же оценил наш новый начальник. Далее, несмотря на сгущавшийся сумрак, он полетел к запорожцам, и мы вернулись уже с наставшей ночью. Началась иная жизнь.

Штаб ночевал, где попало и как попало. С рассветом на коне Врангель летел уже к передовым линиям. Он был везде, его видели всюду. В момент колебания он сам бросался вперед, в минуту успеха он не выдерживал и увлекал других за собою, развивая удачу в победу. В темноту он собирал командиров и часами разбирал с ними маневр. Иногда он врывался ко мне ночью, требуя, чтоб я сопровождал его по незнакомым местам нашего расположения. Всюду за ним следовал полковник Баумгартен. Оба подошли друг к другу, как шашка к ножнам. Афросимова Врангель не переносил, он послал меня дать ему понять, что дальнейшая его служба в дивизии нежелательна. Мне было крайне неприятно обидеть старика, но Врангель был прав.

– Не думайте, что Врангель будет всегда носить вас на руках, – говорил он мне, прощаясь. – Дойдет и до вас очередь!

Я и сам понимал, что Врангелю важнее всего был общий успех и что он смотрит на своих подчиненных лишь как на случайных помощников. Сейчас он послал меня скомандовать бригадой, но, к счастью, в это время вернулся только что оправившийся от новых ран полковник Топорков, и я с радостью возвратился к своей артиллерии. В станицу Петропавловскую наши части вошли поздно ночью. Рано утром генерал направился туда и был восторженно встречен крестным ходом. Атаман поднес ему постановление о выборе его почетным стариком, а всем чинам штаба – казачьи шашки. Меня в эту минуту не было, встретившись со мною, атаман сердечно извинялся и на следующее же утро явился сам и поднес мне шашку и кинжал с изящной портупеей, все чудесной кумыцкой работы чеканного серебра. А через несколько дней Врангелю подвели кровного кабардинца под черкесским седлом.

Но наш симпатичный начальник штаба уже несколько дней ходил, "свесив нос". Его обычная веселость и жизнерадостность канули в воду... Накануне он провел ночь на груде пшеницы – это было идеальной постелью в нашей походной жизни, но, проснувшись, обнаружил исчезновение обручального кольца, скатившегося с его исхудалого пальца. Все усилия найти его оказались бесплодными.

– Мне грозит огромное семейное несчастие, – повторял он с отчаянием.

Его предчувствия сбылись... Вскоре он заболел тифом и скончался в Екатеринодаре.

Врангель остался один. Это было для него тяжелым лишением.

– Теперь мне приходится работать и за командующего и за начальника штаба, – говорил он. Но его хватало на все. По-видимому, он не нуждался в отдыхе. Его энергия, казалось, не знала пределов.

Неприятель отошел к станице Михайловской, перед которой, на 12 верст до самой Лабы, тянулась заросшая камышом балка. По сю сторону ее, среди необозримых полей и бахчей, находилось несколько курганов, сохранивших еще старинные татарские названия. Эти холмы, – особенно Шамшале-тюбэ – служили нам превосходными наблюдательными пунктами, но в то же время и эшафотами для командного состава, так как постоянно подвергались жестокому обстрелу со стороны противника.

Фронтальная атака позиции оказалась невозможной. Неприятель обладал невероятным количеством боевых припасов, а мы, не получая ничего с тыла, имели ничтожное количество патронов и еще менее снарядов. Но и противник с фронта не мог атаковать нас, несмотря на значительный перевес в личном составе.

"Мы ничего не можем поделать с ними, – доносило красное командование, – они обладают многочисленной артиллерией, – которая парализует все наши попытки". Это происходило благодаря отлично налаженной телефонной связи и тесному содействию артиллерии с войсками. Так как Врангель совершенно не имел телефонов, мы пришли к нему на помощь всем, чем могли. Чтоб помочь патронами, я разослал команды сборщиков во все стороны, но из Екатеринодара не могли нам выслать ничего.

Огромную пользу дивизии оказала случайность. В числе вновь прибывших офицеров неожиданно явились ко мне пятеро кавказских стрелков 2 – го полка, того самого, с которым я находился в неразрывной связи в Восточной Пруссии и под Варшавой. Это были Чичинадзе, князь Черкесов, Бржезицкий и еще двое. Мы обнялись, как старые друзья.

– Какими судьбами?!

– Мы узнали в Екатеринодаре, что в 1-й Конной дивизии находится бывший командир нашей несравненной 2-й батареи... Что в тебе души не чает генерал Врангель, что он все делает, чего ты ни попросишь. Здесь у нас готовый кадр, командир полка, помощник, три батальонных... Помоги нам воскресить наш родной 2-й Кавказский стрелковый полк...

Я бросился к Врангелю.

– Ваше превосходительство! Находка! При вашей дивизии нет стрелкового полка. А вы видите сами, как это необходимо, чтоб зацепиться за захваченную позицию, чтоб получить твердую точку опоры для маневра кавалерийских масс. Сейчас у меня сидят два полковника и три обер-офицера, закаленные в боях остатки славного полка, в котором я провел столько боев в начале войны. При них несколько старых солдат – это все, что осталось от геройского полка. Разрешите...

– Дайте мне сюда лист белой бумаги, – прервал меня Врангель. – Во всем, что вы делаете, я заранее ставлю свое имя: Врангель, – прибавил он, подписывая бумагу. Я полетел обратно.

– У меня в запасе несколько винтовок и всякой амуниции, – крикнул я им с порога. – Забирайте все и еще захватите человек тридцать безлошадных казаков и всех пленных красноармейцев. И с Богом, за дело!

Дня через два меня вызвали на улицу. "Смирно, равнение направо! – раздалась команда. – Господа офицеры...", – передо мной стоял целый батальон под командой полковника Чичинадзе, с винтовками и патронными сумками, с холщовыми метрами через плечо. А на левом фланге – повозка красного креста и санитары с длинными шестами от носилок для раненых. Сердце мое дрогнуло, из глаз полились слезы… Не верилось глазам... Казалось, из гроба встали святые тени прошлого...

Полк возродился под названием 1-го Стрелкового полка 1-й Конной дивизии и тотчас по сформировании покрыл себя громкой славой во всех последовавших боях.

Все усилия прорвать фронт под Михайловской оказались тщетными. Заполучив из Екатеринодара автомобиль, Врангель носился в нем с одного фронта на другой, пытаясь нащупать слабую точку в расположении противника. Полезное соединялось с приятным: каждый раз мы возвращались с грузом роскошнейших арбузов – таких я не видал ни до, ни после! Они трещали под руками, пурпурное их содержимое отливало цветами индиго и было покрыто сахаристым налетом... Однако я все-таки предпочел бы рекогносцировку на коне. Однажды мы оказались на волосок от гибели.

Когда мы выехали, солнце уже склонялось за полдень. От Науменко было получено тревожное известие. Врангель полетел туда, захватив в автомобиль меня и одного из штабных. В условленном месте появился Науменко, генерал вскочил на заводную лошадь и, приказав шоферу дожидаться его возвращения, скрылся из виду.

Прошло полчаса, прошел час... Вместо генерала на горизонте показались неприятельские всадники, спустившиеся в лаву. Они идут прямо на нас…а его все еще нет! Мы вылезаем из автомобиля и вынимаем револьверы... Всадники ближе и ближе, всего в полтораста шагах... Наконец, откуда ни возьмись – Врангель. Он бросает поводья казаку, и оба, и казак, и Науменко, исчезают...

Шофер пускает машину в ход. Но вдруг под ней вспыхивает пламя. Шофер бросается под автомобиль и тушит его своей шинелью.

– Ваше превосходительство, садитесь! – Мы занимаем места, машина начинает стучать. Красные же в пятидесяти шагах, но автомобиль набрал ход, и под градом пуль мы выходим на свободный путь...

Убедившись в невозможности лобовой атаки, Врангель пытается вывести два полка с фланга. Ему удается прорваться до железной дороги, идущей по тылам противника от Курганной на Армавир, но двукратная попытка проникнуть далее не дает результата. Под давлением свыше он не раз пытается прорваться с фронта и снова, уже в самой станице Михайловской, встречает упорное сопротивление.

– Ваше превосходительство! – встречает он меня на другое утро. В разговоре со мной он постоянно пускал в ход это обращение. – Смотрите, какую телеграмму мне накатал Деникин!

Действительно, телеграмма была не из любезных. В ней командующий, мало выбирая выражения обрушивался на неумелые, по его мнению, действия дивизии в последней атаке.

– Он пишет, что никогда не слыхал, чтоб укрепленные позиции брались в конном строю... Что же он? Всегда служивший в пехоте, он вздумал учить меня кавалерийскому делу? – За предпосылкой Врангель немедленно ставил свой вывод, это была его особенность.

– Поезжайте, голубчик, в Екатеринодар! Скажите им, что если они считают себя вправе учить меня употреблению моего рода оружия, так пусть командуют сами. Вы ведь однополчанин с Романовским, вы старый доброволец. И узнайте у него, долго ли еще продлится мой "калифат"? Объясните ему, что "атаковать во что бы то ни стало", как они настаивают, тройные силы противника, без патронов и снарядов, бесполезно. Не забудьте также о легализации Стрелкового полка – ведь они, как и я сам, мы все время сидим на бобах. Я вам даю carte blanche – делайте все моим именем!

Я душевно обрадовался этой командировке. Наконец-то я увижу, как устроилась моя Аля…

Романовский принял меня очень хорошо.

– Врангель не может обижаться на Антона Ивановича, – отвечал он с улыбкой, – смотрите, какой он накатал ему ответ! Он в долгу не остался.

Ответ действительно был довольно-таки резок. Обиженный Врангель не постеснялся раскрыть полную абсурдность упрека.

– Ну, это дело прошлое, – продолжал Романовский. – А какое у вас составилось мнение о начальнике дивизии?

Он, по-видимому, затаил убеждение в несерьезности Врангеля.

– Скажу вам прямо, Иван Павлович! – возразил я. – Если Эрдели можно расценивать на 8 баллов, а Афросимрва на пятерку, то Врангель заслуживает полных 12. И даже при самой неблагоприятной обстановке не спустится ниже десяти. С его приездом дивизия переродилась. С рассвета до ночи он на передовых позициях, он не щадит себя в рекогносцировке. Пользуясь необыкновенным ростом и орлиным зрением, он быстро схватывает обстановку и мгновенно принимает решение. Лучшего кавалерийского начальника вы не найдете. Но ведь он останется с нами, не правда ли?

– Эрдели поедет в Грузию. А потом мы дадим ему другое назначение. Врангеля мы вам оставим.

Я был в восторге.

Относительно снарядов я отправился к генералу Неводовскому, вновь назначенному начальнику артиллерии. Он получил это назначение вскоре по занятии нами Екатеринодара, и я познакомился с ним тогда же. Но он ничем не походил на своего отца. Молодящийся и чрезвычайно развязный, он, занимая удобную должность, видимо, пользовался благами своего положения.

Едва я успел изложить наши нужды, как раздался стук в дверь, и на пороге появилась Ольга Александровна – та самая, про которую говорили, что она – спасенная чудом дочь Государя Императора. На ней была элегантная черкеска, которая очень шла к ее стройной фигуре и миловидному личику,

– Можно?

Неводовский извлек из темного угла бутылку шампанского, любезно пододвигая бокалы. Я почувствовал себя лишним и поднялся со стула. "Фронт и тыл, – мелькнуло у меня в голове, – неразлучные спутники и в то же время – заклятые враги!"

Узнав, что Елизавета Николаевна в городе (он знал ее по Константиновскому училищу, где служил в батарее ее мужа), он явился навестить ее. Но вместо слов участия заявил, что, взяв Москву, они тотчас повесят ее мужа и всех, кто служил Троцкому...

Через несколько месяцев он был сменен Илькевичем, которого я знал еще в бригаде, и уехал к Эрдели. Оба как нельзя более подходили друг к другу по вкусам.

Алечку я нашел в самом приятном настроении. Она очень была довольна хозяевами, и здесь, в Екатеринодаре, близко сошлась с Ольгой Михайловной Врангель – я намеренно не пишу "с баронессой Врангель" – люди, подобные ее мужу, не могут иметь титула. Их имя стоит большего.

В короткие минуты свидания мы с Алей забыли все: и прошедшее, и будущее...